Джавад Автахович Тарджеманов помогал редакции еще до того, как вышел в свет первый помер журнала. Предложил текст о татарских слободах Казани. Советовал, переживал, сердился, радовался. Познакомил с работой дочери Гульшат Тарзимановой (Мухаммедовой), фрагмент из которой публикуется в этом номере. Его воспоминания о Новотарской слободе на русском языке также публикуются впервые. Так случилось, что изданная редакцией приложением к журналу книжка для детей стала для Джавада Автаховича последней. Он очень ждал ее... Редакция благодарна этому неравнодушному человеку.

Есть на земле казанской небольшие пространства, пятачки, особенно значимые для истории. Неудобья ли там, стужа ли вековая лютует - а семена культуры, брошенные как бы невзначай, пробиваются к солнцу, дают крепкие, здоровые побеги. Одно из таких местечек - Новотатарская слобода. В ней доля народная, в ней - корни татарской нации. Судьбы людей, простых и знаменитых, переплелись здесь особенно тесно. Истаивают годы, столетия - события, лица остаются жить в памяти, в сердце...

Впору моего детства Новая Слобода теснилась в окружении болот, по весне и осенью напоминая Венецию: куда ни глянь, всюду лодки, плоты. Раздолье пацанам! Одно из первых воспоминаний - половодье, узкие мостки, надвигающееся рогатое-бородатое чудище. Коза, бредущая навстречу, столкнула меня в воду, нахлебался вдоволь, хорошо, взрослые успели заметить. С улыбкой рассказываю сегодня о забавном случае, но знакома мне и иная "Венеция", недобрая. Много позднее, когда я учился в классе седьмом, осенним днем перед "каз эмэсе" резвились мы в большую переменку на железнодорожном полотне. Болотца между Старой и Новой татарскими слободами были уже покрыты льдом, на котором там и сям чернели стайки диких уток. Вдруг раздался истошный крик: "Тонет, потонет ведь!" Десятилетний мальчишка, решивший согнать птиц, добрался скрадкой до середины болота, неокрепший лед подломился. Утки взлетели, а он на наших глазах пропал, утонул...

Кто же строит дома на болоте? О чем думали наши предки? Так, исподволь, начиналось для меня постижение истории слободы, где в 18 веке обосновались прадеды по высокому повелению: "переселить татар на берега речки Ишка в луговине Волги, близ села Поповка". Обосновались и развели здесь сады, затеплили жизнь в этом гиблом месте.

...Помню как сейчас: двухэтажный добротный дом с мансардой, просторный двор, а в нем длинное одноэтажное здание - приходское медресе. Рядом фруктовый сад, обнесенный решеткой, окаймленный подстригаемыми каждую весну желтыми кустами акаций. Запах их цветбв дурманил, томил... Дом оставил нам старший брат отца Кашаф-абзы, когда его избрали первым заместителем муфтия Духовного собрания в Уфе, здесь прошлом мои детские годы.

Насколько я знаю, в начале нынешнего века в Новой Слободе, состоявшей из более чем четырехсот дворов и четырех мусульманских приходов, были две повивальные бабки: "бабушка" Рукия, некогда прислуживавшая в семье хазрета Зарифа Амирхана, и Марьям Муратова, которая помогла родиться на свет мне и двум моим братьям, став нам второй матерью. Их давно уже нет на свете, но эти святые души, которые помогли дать жизнь многим слобожанам, сохраняются в благодарной памяти. Ведь в нашей округе не было тогда не только больницы и поликлиники - даже медпункта. Единственный врач, приват-доцент Старой клиники Исмагил Юсупович Усманов, окончивший сначала ветеринарный институт, а затем медицинский факультет университета, каждый день принимал больных в своем доме на Большой Симбирской3, а прикованных к постели лечил на дому. Под присмотром сострадательного "дохтура" были и лошади, коровы, без которых не обходилось ни одно хозяйство, и даже собаки и кошки. Вся слобода скорбно и торжественно проводила его в последний путь. Был у нас и свой "экстрасенс" - слепая ворожея бабуля Нафиса, неведомо как поднявшая на ноги разбитого параличом парня. Мой отец был изумлен и растерян, когда потребовалось освятить молитвой их бракосочетание. Потом они захаживали к нам в праздники уразы и курбана, седая женщина и пригожий чернорусый джигит. Их совместная жизнь в любви и согласии казалась каким-то чудом. Лад в семье, тепло в доме хранились добротой и состраданием.

Не скажу, что на мощеных булыжником улицах слободы не было ни соринки, а жизнь шла без сучка, без задоринки. Но порядки здесь издавна держались крепкие. Я не видал пьяных, не слыхивал о воровстве, парадные двери тогда и не запирались, поскольку все, от аксакалов до едва научившейся говорить ребятни, эти порядки поддерживали. И очень уважали, даже немало робея, единственного урядника, отца ставшего потом народным артистом Ибрагима Гафурова, а позднее одного на всю округу милиционера Сунгата-абы.

В двадцатые годы в слободе работали скорняжные мастерские богача Якупа Козлова, прозванного ребятишками да и взрослыми, конечно же, "козлом Якупом", и мыловаренный завод миллионера Исмагила Утямишева. У нас издавна процветало ремесленничество: шили тюбетейки, вышивали калфаки4, изукрашивали сафьяновые сапоги, корпели над удивительными ювелирными изделиями из злата-серебра, бронзы, кости и дерева. А чего только не умели самые знаменитые наши мастера - мельник Шайхи-абы с Большой Ямашевской и Габдулвали Гумеров с Уральской улицы! Фитиль ли керосиновой лампы не проворачивается, маятник ли настенных часов остановился, топор или там нож иступились, посуду лудить надо - бежим к этим людям. "Вали-золотые руки" первым в Новой слободе сел на велосипед, начал ездить на легковушке. На другом конце той же Уральской улицы жил Гиляз Сайфуллин, умевший настраивать волшебные музыкальные шкатулки и записывать на медные пластинки чарующие татарские мелодии. А "Сабантуй-Ибрая" с Озерной улицы знала не только наша слобода, но и весь город - он избирался "хозяином", то есть распорядителем праздников, проводившихся на Дальнем Кабане, в Аркадии.

По-разному жили слобожане - кто в нужде и кручине, кто в довольстве, богатстве. Тукай, которого мачеха брала иногда с собой в богатые дома, где продавала изготовленные ею тюбетейки, вспоминал о великолепии хором: зеркала от пола до потолка, часы с боем, огромные, как сундук, органы. А однажды его поразила во дворе байского дома роскошная птица, золотистый хвост которой сверкал на солнце. Будущему поэту казалось, что хозяева обитают в раю. Не было райской жизни для всех, но слобода, рвавшаяся к лучшей доле, не озлобилась, не потеряла своего лица. Слобожане славились трудолюбием, нравственной опрятностью. Подметил это полюбивший здешних жителей Максим Горький: "...хотелось уйти в Татарскую слободу, где живут какой-то особенной, чистоплотной жизнью добродушные, ласковые люди; они говорят смешно искаженным русским языком; по вечерам с высоких минаретов их зовут в мечети странные голоса муэдзинов, - мне думалось, что у татар жизнь построена иначе, незнакомо мне, не похоже на то, что я знаю, и что не радует меня".

В укладе жизни слобожан особенную роль нравственной скрепы и источника просвещения играла религия. В 1815 году в построенную Габдуллой-баем каменную мечеть на Большой Симбирской улице пришел имамом Габдулманнап, родоначальник династии видных татарских ученых и писателей. Его сын Хусаин стал исследователем, написал книгу об истории булгар, другой сын, Зариф, - автор религиозно-философских сочинений. А старший сын Зарифа Фатых Амирхан - один из самых известных наших писателей, "татарский Чехов".

Тогда Фатых-абы передвигался в коляске, и мы возили его в яблоневый сад имама Новослободской Красной мечети Салихджана хазрета, отца замечательных педагогов Мухаммеда и Махмуда Галеевых. Был он не только бодр, но и смешлив, не разбирая в своих остротах ни чина, ни сана.

Мой отец Афтахетдин бине мелла Кияметдин бине мелла Камалетдин бине мелла Тарджеман аль Анджеран оказался волею судеб последним муллой старейшего прихода Новой слободы. В конце двадцатых годов, когда власть в стране утвердилась в руках самодержца-генсека, он первым из казанских имамов "по собственному желанию", дав объявление в газете, отказался от сана и устроился чернорабочим на чугунолитейный завод. Этим отец спас себя и нас, шестерых сыновей.

Вскоре начали сносить минарет нашей мечети, чтобы устроить в ней клуб меховщиков. Тогда таинственное событие взбудоражило всех казанцев: как только наступал вечер, с макушки минарета начинали раздаваться стоны и душераздирающие вопли. Об этом подробно написал в своей "Последней книге" Амирхан Еники, в то время внештатный корреспондент газеты "Кызыл Татарстан". Он видел народ, каждую ночь волновавшийся на улице, но не знал, что мы в своем доме рядом с мечетью боялись даже в окно выглянуть, в страхе за нашего отца, которого могли забрать ни за что ни про что. И лишь после того, как порушили минарет и обнаружили там гнездо филина, все домашние немного успокоились.

Когда в здании обезглавленной одиннадцатой мечети оборудовали клуб, я, в то время третьеклассник, стал помогать тамошнему библиотекарю, и прочитал не только романы наших писателей, но и изданные на татарском языке «Принцун нищий», «Овод», «Красное и черное», «Спартак», «Приключения Шерлока Холмса»... Как знать, может, без этой библиотеки я не полюбил бы так книгу и не стал бы писателем.

В 1936 году на Тукаевской построили Дворец культуры меховщиков, а в здание мечети переселилась кочевавшая по разным домам татарская школа N 35. Еще раньше, в 1925 году, на Большой Ямашевской улице открылась на базе общеобразовательной школы начальная государственная русско-татарская школа N 44 имени Каюма Насыри. Она разместилась в доме бая Якупа Козлова и на нашем школьном жаргоне получила соответствующее название. После окончания четырехлетки мне посчастливилось учиться в школе N 13, носившей имя Десяти лет Октября. Эта образцовая школа, здание которой возвели на месте старинного кладбища между двумя слободами, золотыми буквами вписана в историю нашего просвещения.

Первый в слободе детский сад открылся в те годы, когда в Поволжье свирепствовал голод. Мне, хотя я и был сыном муллы, все же было дозволено в него ходить. И сейчас будто чувствую во рту райский вкус сгущенного молока и выпеченного из белейшей муки калача, перед глазами и тонкий, как лист бумаги, ломоть хлеба. Муку привез из Турции Кашаф-казий6, председатель Мусульманского благотворительного комитета, организованного в помощь голодающим.

Позднее жизнь слободы была связана, прежде всего, с ростом мехобъединения и особенно с цехами эвакуированного сюда во время войны из Ленинграда военного завода. В конце Великой Отечественной в этих цехах трудились десятки тысяч человек, работал здесь и я, возвращенный из армии по строжайшему приказу Сталина. Большие производства переменили образ жизни слобожан, дали многим из них новую работу. Они же поглотили частные дома на Большой Ямашевской и других улицах, среди них и тот, где я родился. Что же, ничто не вечно, но вместе с милыми сердцу уголками слободы мы потеряли нечто больше: веками отлаженный уклад жизни, уникальные ремесла, ту особенную общность людей, которую не создашь по указу.

Слобода - наша колыбель, не перечислить достойных уважения имен людей, которых она взрастила: Габдулла Тукай, Фатых Амирхан, Галиаскар Камал, Салих Сайдашев, Сара Садыкова, Гульсум Сулейманова, Нияз Даутов, Рустем Яхин..: А Ибрагим Хальфин, Шигабутдин Марджани, Каюм Насыри!.. Этими именами жива не только слобода, раздвинувшая свои границы. Не порушены, не забыты корни - значит,4 будет ветвиться, плодоносить дерево культуры. Вот только жаль, не встречу уже, проходя по слободе, тех незабытых гроздьев желтой акации рядом с отчим домом. Повял их нежный цвет, отлетел...

Примечания:

  1. Каз эмэсе - коллективная помощь по ощипыванию зарезанных гусей.
  2. Хазрет - указной мулла с соответствующим религиозным образованием.
  3. Большая Симбирская - позднее улица Ямашева, ныне улица Меховщиков.
  4. Калфак - женский головной убор, расшитый бисером или жемчугом.
  5. Имам - руководитель богослужения в мечети, светский и духовный глава общины.
  6. Казий - духовное лицо, вершившее суд по законам шариата.

Авторизованный перевод с татарского Э. Нигматуллина.

Джавад Тарджеманов

Copyright ©, Старая Казань, 2012-2018. Все права защищены.

Этот адрес электронной почты защищён от спам-ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра.