Фрагмент романа-исследования о Лобачевском

Воскресенье, 23-го ноября, 1830 г.

С апреля прошлого года я не обращался к моим Запискам. Это один из самых тревожных периодов моей жизни. Вспомню, что смогу. Сначала меня посетила тяжкая, серьезная болезнь: головные боли, совершенно недостаток аппетита, тошнота, худоба... Потом господин оренбургский военный губернатор с нарочным курьером тайно уведомил нас, что в Оренбурге, Бугульме и Стерлитамаке, а также в предместиях их и около лежащих местах свирепствует с адскою силою болезнь, именуемая "холера-морбус" /cholera morbus/, завезенная в Астрахань на корабле с персидских границ, и просил срочно выслать медиков из Врачебного отделения Казанского университета...

Между тем горестные известия о холере, шедшей из южных провинций России к северу, достигли Казани в августе месяце во всеуслышание. Умы горожан начали приходить в волнение. Письма из Астрахани и Саратова, рисовавшие ужаснейшие картины об опустошительной силе сей болезни в тамошних краях, умножали всеобщее беспокойство. Продолжительные палящие жары целого лета, а особливо августа месяца, ослабили наши силы и возвысили раздражительность. Напрасно наблюдали за направлением ветра и ждали, что, подув с севера, он удержит приближение заразы. Напрасно призывали дождь и надеялись, что сырая погода, наступившая в конце августа, уменьшит вредное влияние болезни. Холера, презирающая и ветер и погоду, обманула ожидания людские...

В церквях обыватели молились о спасении земли русской; казанские купцы, однако, охотнее посещали кабаки и, помышляя только лишь о крупных барышах, спешили на Нижегородскую ярмарку. Не предчувствовали, что оттуда привезут они с собой ту заразу, которая в короткое время будет стоить жизни полутора тысячам жителей Казани... Но мы также все еще предполагали, что холера перейдет к нам разве только через Симбирск вдоль Волги, и лишь на то устремляли свои силы, чтобы с сей стороны обезопасить себя от ее нападения всевозможными оборонительными средствами и карантинами.

А тем временем Нижегородская ярмарка достигла своего апогея. Народы многих стран, различные между собою цветом кожи, темпераментом, образом жизни, средствами питания, стеклись сюда, чтоб здесь приготовить тот трут, который малейшую искру всепожирающей заразы примет с неимоверною быстротою, и между такою огромною массою народа, живущего в беспрерывном трении, возвысит до беспрерывно пылающего пламени. Это и случилось: уже 27 августа вся ярмарка была заражена сею восточною язвою.

В первых числах сентября, едва прибыли в нашу волжскую гавань, Бакалду, некоторые барки с купеческими товарами из Нижнего Новгорода, как и распространился уже слух о внезапной смерти там нескольких бурлаков. На требование наше, чтоб запереть сию гавань и находящиеся там гостиницы, не было уделено надлежащего внимания. Начальство держалось того мнения, что холера должна прийти из Симбирска, а не со стороны Нижнего Новгорода. Все же был послан на Бакалду полицейский чиновник для надзора за бурлаками и недопущения их к городу. Сей чиновник, посетив барки, умер от сильных судорог, а с ним - еще несколько бурлаков. Однакож, смерть их приписана была влиянию сырой и холодной погоды, и никакие решительные меры не были предприняты. Вскоре заболели некоторые, жившие там, калачники, и ночью тайно перебрались в город. Таким образом, первый, испытавший в Казани холеру, был калачник из Бйкалды, упавший на Вознесенский улице и тотчас отвезенный во временную больницу в Адмиралтейскую слободу.

Теперь мало-помалу стали возвращаться с ярмарки наши казанские купцы, а с ними и заболевшие холерою; а татары даже привезли с собою из Нижнего умершего там своего ахуна, и тем самым распространили заразу между своими единоверцами.

Утром 9 сентября разнеслась по Казани молва, что холера появилась в городе. Многие зажиточные горожане оставили свои дома, ища спасение в пригородных деревнях; другие, менее достаточные, старались по крайней мере запастись съестными припасами на месяц и более; цена на потребности жизни резко возвысилась. На следующий уже день не видно было ни одного экипажа, а оставшиеся в городе закрыли накрепко ворота и окна.

Так как 11 сентября ничего не слышно было о новых случаях заболевания, г. гражданский губернатор, вопреки Врачебной управе, заверил, что холеры в городе нет, то был ложный слух. Даже 12 сентября были раздаваемы объявления (афиши), в коих г. губернатор2 давал знать, что город находится в благополучном состоянии. Однако того же дня холера объявилась на Сенной площади. Оттуда она бросилась на Ямскую и Мокрую, где постоялые дворы обыкновенно бывают переполнены приезжими купцами и извозчиками. Эпидемия распространялась, наводила ужас. Зараза была так сильна, что люди падали и коченели на улицах.

13 сентября собрал я экстренный Совет, который постановил: учение в университете, гимназии, народном училище и приходских школах закрыть, а прочие распоряжения по сему случаю возложить на меня, ректора, о чем донести и господину попечителю, находящемуся в Бездне.

Того же 13 сентября, будучи приглашен в 11 часов утра г. военным губернатором для совещания, узнал я, что город приказано еще ночью перед сим оцепить, как зараженное место. Посему, возвратившись в Университет, поспешил я с согласия гг. членов Совета, тогда находившихся в казенных зданиях, предписать г. экзекутору об охранении живущих в Университете. Это предписание заключалось главнейше в том, чтобы большой квартал Университета был всегда заперт, чтобы воду, съестные припасы и все необходимо нужное доставлять и подвозить на один из отдельных дворов, откуда в назначенное время должно принимать все вещи уже другим людям. Все входы в большой квартал приказал я запереть, оставя один, у которого часовой и при нем дежурный впускали бы одних врачей, священника и принимали бумаги. Для рассылки в городе отряжены были люди, помещенные особо в доме,. Анатомическим театром занимаемом, которые должны выходить на свободный воздух в дехтяном платье и с соблюдением правил для предохранения себя от заразы.

По совету с г. профессором Эверсманом учредили мы две больницы, исключительно назначив их для одержимых холерою, одну в клинике Университета для служителей и другую в главном корпусе в отделенных от прочих покоях для чиновников.

Ввиду прекращения учения в Университете я дозволил разместиться некоторым из гг. чиновников в свободных аудиториях с тем, чтобы при оцеплении Университета могло их быть охранено здоровье, а в случае болезни могли бы они найти скорую помощь. Некоторые из своекоштных студентов были приняты мною также в Университет и помещены с казенными и пансионерами, с которыми сообщение всем воспрещено было, кроме лиц, над ними надзирающих и людей, им прислуживающих. Все вообще чиновники, помещенные в казенных зданиях, пользовались лекарствами и съестными припасами, в должном количестве заблаговременно приготовленными, и даже пищею от стола студентов, дабы избежать излишне отяготительного для них хозяйства и уменьшить тем все случаи, которые людей при отправлении ими работ подвергают болезни...

Университетскую клинику и живущих в Анатомическом театре поручил я особенному надзору г. ординатора клиники Дмитриевского, как чиновника надежного, и который действительно мое доверие к нему совершенно оправдывает. Всякий из живущих в зданиях Университета при сих распоряжениях не мог и не имел нужды нарушать строгие правила оцепления. Письма же и всякого рода бумаги и вещи, принимаемые у главного входа, окуривались хлором или обмывались хлоровыми растворами.

А смерть уже постучалась в ворота, обманув бдительность часовых, вползла в главное здание: первой жертвой сделался экстраординарный профессор Протасов. Он скончался в ночь на 14 сентября, заразившись, вероятно, где-нибудь в городе накануне. Затем заболел унтер-офицер хозяйственной части Парамонов, полнокровный и крепкого сложения. Вечером 15 сентября он занимался доставлением в Университет разных овощей. Часу в 11-м ночи я сам видел его здоровым, а во 2-м же часу принесли его в клинику, пораженного жесточайшею холерою. Но помощь медиков осталась тщетною: страдалец к утру помер.

Рядовой инвалидной университетской команды татарин Ишмурат Шипаев, в присутствии моем, совершенно здоровый, растирая оледеневшие члены у вышесказанного больного около получаса, вдруг перестал сие делать. Взглянув на него, я увидел, что он совершенно изменился в лице и трясся всем телом. На мой вопрос: что с Вами? - он дрожащим голосом отвечал, указывая под ложечку: давит сердце, вертит на животе и нет силы. Вслед за сим он побежал в отхожее место, но не дошел до оного упал, прося помощи. Тут же ему была оказана помощь. Заболевший едва мог говорить, тяжело дышал, жалуясь, что у него кружится голова и что он ничего не слышит. После паровой ванны он сделался спокойнее, но не прошло и десяти минут, как у него открылась жесточайшая рвота, кожа сморщилась на всем теле.

Больной охолодел и в ужаснейших корчах начал метаться на постели, прося давить у него крепче живот. Около шестнадцати часов несчастный находился в сем тяжелом положении, несмотря на беспрерывно деланные паровые ванны, непрестанные трения и другие медицинские пособия. Но, благодарение Всевышнему! - усердие помогавших страдальцу увенчалось успехом. Около 6-ти часов вечера 16 числа все почти припадки сделались сноснее и больной уснул около часа. С 21-го стал он поправляться... За нужное почел я все платье и вещи, находившиеся при больных холерою, или сжигать, или обкуривать хлором, или по неудобности сносить в отдельные сараи до времени. Постели же, на которых лежали умершие от холеры, приказано было от меня сжигать непременно.

Все эти дни я почти не спал. И когда девятый день прошел без новых заболеваний, я сдал полномочия профессору Симонову и свалился на целые сутки. Проснулся вечером, почувствовав родную нежную руку на лбу.

- Не захворал ли?

- Что вы, маменька!

Этак недолго довести себя и до белой горячки. Тебе всегда больше всех надобно.

По ее голосу и выражению глаз я понял, что в сущности маменька довольна мною и гордится. Я поцеловал ее руку и стремительно встал.

- Одеваться надо. Что в университете? Заболел еще кто?

- Слава богу, - ответила маменька, вставая, - ни одного.

- Серьезно, маменька?

Конечно, серьезно. Разве этим шутят. Был Иван Михайлович, сказывал. Потому и будить не велел... Ты куда же? А поесть?!

- До Симонова. Скоро приду и поем...

В окнах у Симоновых, напротив дома, где помещалась моя ректорская квартира, светились огни. Подбежав к железным воротам, выходящим на Воскресенскую, я потрогал замок и отворил дверь в дежурку.

- Как дела, Кузьма? Никто не просился?

- Как не проситься - просился.

- Кто?

- Какой-то Ворожцов... Николай Ворожцов, сказывал, парень из Вятки, пришел пешком, учиться... Ну я дверь, конечно, не отпирал, а сказал-де доступу нет, а ректор на отдыхе и без него никто не решит...

- Ежели опять постучит, доложишь. Буду у Симонова, либо дома. Нельзя упустить такого бесстрашного парня, рисковавшего жизнью ради учения...

У Симоновых оказались гости: брат моего давнишнего приятеля Вели-копольского Николай Алексеевич Моисеев, окончивший наш университет по разряду восточной словесности и теперь преподающий у нас французский язык, и его родная сестра Варенька, двоюродные нашего попечителя Мусина-Пушкина. Моисеевы в первый же день эпидемии, как и все, кто был связан с Университетом, переселились с Большой Проломной улицы, где у них есть собственный дом, в одну из свободных аудиторий. Варя очень похожа на покойную мать, княжну Надежду Сергеевну Волховскую-Моисееву, и характером, веселым и вспыльчивым, и внешностью: рослая и статная, чернобровая брюнетка, хотя выглядит несколько старше своих лет...

- Вот он, нагл деспот, - сказала хозяйка дома Марфа Павловна. - Запер нас, как в тюрьме.

- И продержу, сколько вздумаю, - пошутил я, пикируясь. - Я человек неженатый, мне не перед кем ответ держать.

- Ой, какой же вы все-таки бука! - продолжала Марфа Павловна сквозь смех. - Мы ведь только что говорили про вас, что вы никогда не женитесь.

- А вот и неправда! Возьму и пришлю к Моисеевым сваху... Что?

Ну вас, Николай Иванович! - Варенька вдруг вскочила со стула и выбежала в соседнюю комнату.

Тут пришел профессор Фукс и сообщил, что Алексей Иванович оставил суконную фабрику на произвол судьбы, заперся на своей квартире, спасается от холеры водкой и никого к себе не пускает. Холера косит крепостных работных людей, мрут прямо на фабрике, и никто ничего не делает.

Поручив химикам срочно готовить новую партию хлорной извести, я решил немедленно навестить брата. Чтобы не подвергать опасности лишнего человека, я поехал на лошади Фукса, надев дехтяное платье, какое носил и Фукс.

Город казался вымершим. Ворота и ставни были закрыты. Кое-где валялись умершие. Арестанты, выпущенные из острога, одетые в длинные балахоны с башлыками, совершенно закрывшими лицо и голову, лишь с вырезанными отверстиями для глаз, - все это сильно пропитанное дегтем, - крючьями и баграми собирали по улицам трупы, складывали их в установленный на телеге большой ящик и обливали хлорной известью. Лошадь лениво трогалась дальше.

Было грязно, ехали тихо. Фукс рассказывал, что творится в Татарской слободе. Он был единственным, кого татары допускали на женскую половину и считали своим табибом6. Он передал для них им же переведенное "Наставление к распознанию признаков холеры, предохранению от оной и к первоначальному ее лечению", в котором предписывалось всем жителям носить при себе бутылку с хлорной известью или с крепким уксусом для натирания рук, висков и около носа; носить в карманах сухую известь, не предаваться страху, унынию и гневу, выходить на воздух тепло одетым, забирать в бараки подозрительно заболевших и не поддаваться слухам, что будто русские господа и чиновники распространяют болезнь.

Я слушал молча. Самое страшное состояло в том, что больные не отделялись, не увозились в особые помещения. Я представлял, что творится у брата, у которого под надзором шесть тысяч человек.

Алексей принял в измятом бухарском халате, из-под которого виднелись голые ноги в мягких туфлях. Он смотрел исподлобья, молчал и икал. От него разило водочным перегаром.

Молча выслушав Фукса, брат хриплым голосом пробормотал:

Ну с чего вы ко мне? Зачем? Я в медицине - олух. И идите вы к черту! Пусть вымирает хоть вся Казань, Чем меньше людей, тем меньше подлостей...

- Алексей Иванович, - сказал Фукс, - я, властью военного губернатора, имею взять у вас один из корпусов под больных... Сейчас же едем на фабрику. А оттуда к Осокину, пусть о людях подумает...

Поразительно, - как ни был пьян Алексей в тот вечер, с трудом стоя на ногах, он говорил без единой запинки:

- Хо-хо! К Осокину!? Да он давно смылся, свалив всю ответственность на меня. Теперь тут я хозяин. А я, брат, людей не жалею, у царя их - пруд пруди. К черту всех, пойдемте лучше в трактир, у меня есть деньги...

Не прощаясь, мы с Фуксомитоехали в Суконную слободу, где отвели одну из фабричных "светелок" под холерный барак. Бабы мигом убрали пыль и выскребли пол. Больных свозили со всех концов. Умерших велели немедленно увозить на холерное кладбище.

Фукс еще несколько дней разъезжал по Суконной и наказывал, что надо делать. Как потом говорил, народ был тих и послушен: люди делали то, что надобно.

Я полагаю, что самые вернейшие предохранительные средства против холеры суть спокойствие духа, воздержанность и охранение себя от простуды. Без сего, все прочее ничего не значит. В начале эпидемии я обтирал у себя руки хлором и оный нюхал, обращаясь с больными, но получив жестокий насморк, бросил сие предохранительное средство, а предавшись совершенно воли Божией и не имея ничего ни в руках, ни в носу, позавтракав плотно, тепло одетый выходил из дома и бодро шел проверять посты, больницы и прочие заведения большого университетского квартала, весело возвращался в свое жилище.

Воскресенье, ноября З0-го дня, 1830 г.

Еще остановка в моем Журнале. Он идет очень непостоянно. Теперь однакож буду прилежнее.

После полуторамесячного перерыва по случаю холеры сегодня вышел наконец наш еженедельник Прибавления к Казанскому Вестнику. Он открывается важным сообщением. Министр внутренних дел генерал-адъюнкт граф А.А. Закревский "объявляет, что при появлении в некоторых губерниях эпидемической болезни холеры многие благонамеренные люди, движимые чувствами сострадания к бедствиям ближнего, явили похвальный пример человеколюбия и бескорыстия, а именно, в городе Казани: а/купцы 3-й гильдии Онисим Мисетников, Александр Серебреников и Никифор Урванцев; б/ Татарского общества Голова 1-й гильдии купец Гобайдула Юнусов обще с купцами 1-й гильдии Баширом Актовым и 2-й гильдии Юсупом Рисаевым, устроили три временные больницы для помещения в оных пораженных холерою, без ограничения числа больных; и как содержание пользующихся, так и снабжение всеми потребностями и медикаментами приняли на свой счет. Сверх сего как сии же казанские купцы, так и другие с ними, для продовольствия бедных людей во время эпидемии, для призрения оставшихся сирот, для отпуска на оцепление города нижним воинским чинам мясной и винной порции, и на проч., относящиеся к сему издержки, пожертвовали 29 тысяч рублей".

Не могу здесь не рассказать об одном случае, бывшем с Машенькой. Я долго не решался заговорить о ней и мучился своим молчанием. Но вот я уже не в силах сдержать себя, и теперь меня даже ободряет надежда, что чистосердечие мое пойдет на пользу...

Как-то Фукс сказывал, что большая часть санитарок-сиделок в холерических больницах это публичные девки. И среди них одна красавица, по имени Маша, удивляла великодушием своим и заботливостью о больных. Почему-то спрашивала она у Фукса, не знает ли он господина профессора, который хотел вылечить ее деда-печника, упавшего с крыши; не женился ли тот красавец-мужчина...

Маша, милая Маша, не было ли все это предзнаменованием моей будущности и одиночества?

Как прав Лабрюйер, когда он пишет, что у большинства женщин нет принципов: они повинуются голосу сердца, и поведение их во всем зависит от мужчин, которых они любят.

Согласись, Маша, из-за меня, только из-за меня ты не смогла полюбить никого другого и встала на такой недостойный путь. Я знаю, как тяжела и горька твоя жизнь; я также коротко знаю и тех, с которыми обстоятельства заставляют тебя жить; я знаю их образ мыслей, их понятия, или лучше сказать, совершенное отсутствие мыслей и понятий.

Все свои лучшие чувства, все благородные порывы души, все пылкие мечты молодости, всякое проявление ума и сердца, всякое горячее слово - ты должна таить от них, должна ежеминутно противоречить сердцу, рассудку, убеждениям, чтобы не быть в совершенном разладе с ними, по большей части, ограничивать свой разговор односложными ответами. "Держаться... улыбаться", - твердили тебе. А как часто хотелось тебе высказаться, сдать с сердца то, что грызет его, и то, что волнует ум. Но, Маша, милая моя Маша, все бы это было ничтожно: ты уже свыклась с твоей бесцветной жизнью, ты уже примирилась с твоей незавидной долей, как с неизбежным злом, и кажется теперь все бы переносила безропотно, по привычке, если бы так недавно еще то чувство, в котором ты полагала свое блаженство, которому предавалась всей душой, которое открыло тебе значение и цену жизни - не было бы обмануто тем, о котором ты и теперь еще плачешь! Прости, прости меня, если сможешь...

Я должен был отыскать тебя, невинную, хоть из-под земли! Теперь, что же я могу теперь? Отказаться от всего, добытого с таким трудом, и пойти с тобой? Я бы и на это согласился, если не моя Геометрия. Затопчут Ее, еле живую, затопчут, а я за Нее в ответе перед всем Человечеством!..


Добавить комментарий

Защитный код
Обновить

Copyright ©, Старая Казань, 2012-2017. Все права защищены.

Этот адрес электронной почты защищён от спам-ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра.