«Низзя-я» дореволюционного калибра

У Юлиана Тувима есть такая притча: «Скажи человеку, что на небе два миллиарда звезд — он поверит. Повесь на столбе табличку «осторожно, окрашено!» - он не поверит и обязательно испачкается». Такова извечная человеческая природа - не прислушиваться к предупреждениям и противиться запретам. Любопытно, что жажда запрещать столь же мощно владеет сердцами, и две стихии, выраженные характерными клоунскими словечкам - «низзя-я» и «льзя!» веками сталкиваются в, неутихающем антагонизме.

С типовыми запретами середины-конца двадцатого столетия мы знакомы: испытали на себе. А что категорически не разрешалось в нашем городе году эдак в 1885-м? Вот с этой даты и начнем.

 Тогда на входе в Черноозерский парк вывесили табличку-просьбу не выгуливать здесь собак, не рвать цветов и «столбов и скамеек не царапать». И знаете, какой был эффект? Ну конечно: с клумб исчезли все цветы, повсюду красовались собачьи «метки», а скамьи покрылись глубоко вырезанными надписями сомнительного содержания. Вот она — сила духа противоречия: не появись табличка, может, и пакостить никому бы в голову не пришло.

В ту безмоторную пору, когда под лошадиными силами подразумевались именно индивидуальные достоинства запряженной в повозку пары гнедых, правила движения экипажей по дорогам были куда как просты: ехать умеренно быстро по правой стороне и не доверять вожжи недорослям. Появление автомобиля внесло некоторую сумятицу в установленные нормы, после чего нововведение стало стремительно обкладываться запретами, как волк красными флажками.

Например, максимальную скорость «самоходной карете» установили всего лишь 12 верст в час — и «чудо технического прогресса» свободно обгоняли даже груженые телеги ломовиков (позже планку подняли до 30 верст в час, и то лишь после мучительно медленного автовояжа по казанским улицам городского головы). В 1912 году на автомобилистов обрушилась новая напасть — владельцев белых машин поставили перед необходимостью перекрасить свои транспорткые средства. Белого цвета, видите ли, лошади пугаются...

Спектр запретов и регламентаций был широк, разнообразен и чрезвычайно оригинален. Ширина тротуаров на Воскресенской улице должна быть непременно равна четырем аршинам, шире или уже — «низ-зя-я!» Входить в трамвай дамам, в шляпках которых торчали бы острые шпильки, — «низ-зя-я!» Учиться в вузах дольше семи с половиной лет для медиков и шести с половиной для всех прочих — «низ-зя-я!» Воистину грозное «табу» существовало с 1714 по 1917 год: в трамваях запрещалось беседовать на «вражеском» немецком языке (похоже, оно крепко запало в души казанцев — до сих пор не говорят у нас в транспорте на немецком, ограничиваются неформальной лексикой).

Если столько всего не разрешалось взрослым, что уж говорить о детях! «Посещение цирка воспитанникам учебных заведений нежелательно, особенно по субботам, когда в третьем отделении показываются картины парижского жанра, более чем пикантного содержания. Неприятно видеть, когда на подобные картины смотрят чуть ли не дети, смакуют и обмениваются далеко не детскими замечаниями друг с другом...» «Учащимся средних и низших заведений запрещено посещение синематографа, т. к. могут быть доставлены другие, более подходящие и целесообразные развлечения»...

«Синема не отвечает требованиям воспитательных задач ни по содержанию картин, ни по составу публики, ни по обстановке, в которой идут просмотры». Это из года в год твердила пресса в угоду, инспекторскому корпусу.

Владельцы кинотеатров откликнулись на запрет организацией «детских утр» с показом исключительно благопристойных фильмов. Однако шустрые гимназисты все равно просачивались вечерами на взрослые сеансы и пересказывали потом сверстникам «Сашку-семинариста», «Клуб червонных валетов» и семи-серийную «Соньку — золотую ручку» с такими подробностями «от себя», что уж действительно — волосы дыбом.

В 1911—1912 годах блюстители нравственности вдруг спохватились, что и каток в парке «Черное озеро» — тоже вертеп для молодых и слишком восприимчивых. Посещение сего «злачного места» юношеству было не дозволено, а для «милых детских катаний» отвели два поднадзорных катка близ гимназий.

1914-й ознаменовался новой вакханалией запретов. Появившееся на экранах синемы «знаменитейшее танго в бесподобном исполнении создательницы этого танца г-жи Мистингет с ЕЯ партнером», в коем «ярко изображена вызывающая власть женского тела над толпой», спровоцировало категорическое «низзя-я!» подрастающему поколению не только танцевать, но даже разучивать танго. Более того, ежели где либо на балу бесстыжие взрослые вдруг позволят себе предаваться сему непристойному танцу, учащимся надлежало стремительно покинуть место происшествия, а иначе — суровые дисплинарные меры!

Но подлинный апогей идиотских запретов выпал на военные годы (1914 — 1917). Это была, очевидно, своеобразная судорога ошалевшего от потрясения общества. «Вето» на немецкую речь уже упоминалось, но случались заскоки и похлеще. Например, в 1916-м местное учебное начальство запретило гимназисткам носить платья темных тонов. «С чего бы вдруг?» — спросите вы. А оттого, оказывается, что темное женское облачение наводит окружающих на мрачные мысли. Правило блюли строго: девушку, дважды замеченную на Воскресенской в «траурном» виде, препровождали в полицейский участок, что почти автоматически вело к исключению из учебного заведения. Кстати, подобная же кара ждала гимназисток, возвращавшихся из бани позднее семи часов вечера.

«Преступницу» не могло оправдать ничто (даже если она сопровождалась матерью) — вот такие строгости.

Что скажете, современники? Смешно вам? Конечно, глупость нелепа и подлежит осмеянию в любые времена. Но будем готовы к тому, что наши внуки изрядно посмеются и над нами: уж мы-то чего только не запрещали и чего только не нарушали...

Борис ЕРУНОВ.


Добавить комментарий

Защитный код
Обновить

Copyright ©, Старая Казань, 2012-2017. Все права защищены.

Этот адрес электронной почты защищён от спам-ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра.